КАЖДОЙ ТРАВКЕ - СВОЕ ВРЕМЯ

...Багровые отблески пламеХудожник Б. А. Валитни, пылающего в дальнем углу очага, едва рассеивая царящую тьму, пробегая по черным, закоптелым стенам, путаются среди высоко подвешенных под сводами пещеры пучков сухих трав и причудливых корней, вяленых змеиных тел и крысиных хвостов, ушей нетопыря и прочих отвратительных останков всевозможной нечисти, освещают согнутую тяжестью огромного горба фигуру старухи, помешивающей бурлящее в котле варево из волшебных трав, сдобренное хвостом убитого в полночь черного кота, желчью белой — без единого пятнышка! — собаки, соком бородавок жабы, пальцем правой ноги висельника и кровью невинно убиенного младенца. Седые космы старой карги свисают вдоль худого, изрезанного морщинами лица, под низким лбом прячутся злобные и хитрые глазки, сходящиеся к сухому крючковатому носу, кончик которого нависает над выдающимся вперед острым подбородком. Бормоча заклинания, старуха время от времени подносит поварешку к черному провалу рта с единственным зубом, пробуя зелье на готовность.

Каждой травке - свое время

Все жарче и жарче разгорается огонь в очаге, все сильней и сильней булькает в котле варево, все громче и громче раздаются непонятные таинственные заклинания. И вот взметнувшееся до самого потолка пламя, осветив все невиданным светом, угасло, стихло бульканье, умолкли вопли ведьмы. Сам собою зажегся огарок свечи на столе. Зачерпнув огромным ковшом омерзительную жидкость, старуха единым махом выхлебала ее до дна и в мгновение ока превратилась в стройную, с черными как смоль кудрями, собольими бровями и ослепительными зубами молоденькую красавицу.

Такой или примерно такой представлялась всегда людям — от далеких-далеких предков до наших современников — адская кухня.

Сказка, конечно. Но давно уже пора отказаться от невежественно-высокомерного отношения к сказкам как к пустой, лишенной реальной основы фантазии. Поэт совершенно точно сказал: «Сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок». И если отбросить гиперболизацию, неизбежную в каждом поэтическом произведении — а сказка именно поэтическое произведение,— все будет выглядеть совсем не так фантастично и наивно, как кажется на первый взгляд.

Давайте же попробуем разобраться, какие реальные представления и чувства людей породили описанную выше картину.

В первую очередь, конечно, — вера, надежда и страх.

Вера в то, что может, должно существовать такое могущественное снадобье, которое превращает скрюченную и сморщенную старуху в юную красавицу. Надежда — что уж коли оно так могущественно, то с любой, даже самой страшной болезнью справится запросто.

Эти вера и надежда жили в людях испокон веков. Мудрецы и врачи, цари и жрецы, алхимики и знахари на протяжении всей истории человечества искали, составляли из различных ингредиентов — главным образом трав — всеисцеляющее лекарство — панацею (Панацея — что значит «Всеисцеляющая» — так звали дочь древнегреческого бога врачевания Асклепия).

Вот, к примеру, одна из таких панацей, составленная самолично понтийским царем Митридатом VI. Евпатором, жившим во II веке до нашей эры (цитирую по фармакопее «Канона врачебной науки» Авиценны):

«...это лекарственная кашка, которую приготовил великий Митридат и назвал своим именем. Он составил ее из лекарств, испытанных главным образом против ядов, а также против других заболеваний, чтобы это лекарство было общим в смысле полезности от различных ядов и заболеваний...

Общая пропись: берут шафрана, мирры, агарика, имбиря, китайской корицы и трагиканта — каждого по десяти дирхамов; сумбула, ладана, саласфиса, то есть вавилонского посевного кресса, ситника ароматного, древесины бальзамового дерева, лаванды греческой, жабрицы извилистой, куста, дубровника, гальбана, банаста (это есть смола терпентинового дерева), длинного перца, выжатого сока козлобородника, малабасруна, то есть индийского сададжа, майи и опопанакса — каждого по восьми дирхамов; цейлонской корицы, белого перца, безвременника, дубровника полиум, дикого чеснока, семян дикой моркови, донника лекарственного, горечавки, бальзамового масла, зерен бальзама, лепешечек куфийуна и бделлия — каждого по семи дирхамов; руты — два дирхама; аммониак-смолы, румского сумбула, мастикса, аравийской камеди, петрушки, дикого тмина и семян фенхеля — каждого по пяти дирхамов; аниса, аира, корня дикого укропа, сагапена и копытия — каждого по три дирхама; опия, красной розы и диктамна — каждого по пяти дирхамов; валерианы, камеди аравийской акации, пупка варана и семян зверобоя обыкновенного — каждого по четыре с половиной дирхама; старого душистого вина и очищенного от пены меда — в достаточном количестве. То, что нужно настаивать, настаивают в вине, все это смешивают с медом и сохраняют. Употребляют это лекарство через шесть месяцев. За один раз принимают в количестве бундуки (4,5 грамма) вместе с подходящими напитками».

Уфф! Читать-то устанешь, не то что писать! А каково было тому, кто скрупулезно составлял «кашку Митридата»? Но это еще не самое сложное лекарство. Тот же Авиценна приводит в своей фармакопее пропись придворного врача императора Нерона Андромаха-отца, состоящую более чем из семидесяти ингредиентов! И то ли люди тогда были легковернее, то ли болезни легче, но во всяком случае даже великий Авиценна, совершенно не склонный никому верить на слово (иногда, приведя какую-нибудь пропись и ее лечебные свойства, он честно предупреждает: «Так говорят врачи. Что же касается моего мнения, то шалиса — лекарство запутанное, с неопределенным составом, она сжигает кровь и другие соки»), превозносит прописи Митридата и Андромаха, помогающие, как утверждает он, при отравлении самыми различными ядами и водянке, кровохарканье и падучей (эпилепсии), лихорадке и желудочных заболеваниях, потере аппетита или голоса, кишечных язвах и кровавом поносе и т. д., — как видите, заболевания самые разные, и все лечатся одним и тем же лекарством, правда, взятым в различных дозах — от 340 граммов на прием до полуграмма, на «раз лизнуть». Ну чем не панацея?

Мы уже далеко не такие доверчивые, как наши предки, нас на мякине не проведешь! Но вспомните, какой пламенной была вера (сохранившаяся, впрочем, и по сей день) в антибиотики. И у больных и у врачей. А недавнее повальное увлечение мумие — каких чудес о нем не рассказывали! Да только ли мумие: вода магнитная и снеговая, браслеты магнитные и медные, бег или ходьба — всех чудодейственных «всеисцеляющих» средств, что появлялись на нашем веку, и не упомнишь.

И самое интересное, что все рассказы о чудесах того или иного «лекарства» — вовсе не пустая болтовня. Сколько я видела заслуживающих доверия людей, которых исцелило то же мумие. Исцелило от самых разнообразных, в каждом отдельном случае, заболеваний. И, наверное, не меньше встречала тех, кому от таких же болезней оно не помогло. И совсем не потому, что потеряло вдруг свою могущественность.

Для врачей это стало уже тривиальностью: любое новое чудо-лекарство исцеляет не более двух лет. Потом оно вдруг перестает приносить облегчение. Не оттого, что стало хуже, — состав тот же самый. Не оттого, что организм привык, — пациенты (с теми же болезнями) совсем другие. Просто лекарство уже не новое, а значит, чуда от него человек не ждет. Не верит, не надеется, что оно исцелит. И потому оно не исцеляет, хотя два года назад действовало превосходно. И это отнюдь не мистика, а реальнейший факт, вызывающий серьезную озабоченность фармакологов и врачей во всем мире.

Вот какой великой действенной силой обладают вроде бы совсем не материальные вера и надежда.

То же самое можно сказать и о последней составляющей вышеприведенной триады — страхе.

Уж если мы сегодня, входя в светлый, стерильно-белый кабинет врача, непроизвольно, неизвестно отчего волнуемся, относимся к знакомой-перезнакомой Марье Петровне, участковому терапевту, с боязливой робостью и даже иной раз с подобострастием, то что же чувствовали наши предки, попадая в пещеру, не пещеру, избу, не избу — словом, в то самое страшное место, о котором говорилось в начале главы? К ведьме, которая все может?

От одной этой мысли дух захватывает. На голове волосы дыбом встают Тут уж каждое словечко западет тебе на всю жизнь в память, тут уже все, что знахарка ни пропишет принимать — хоть жаб живыми глотать, — станешь делать беспрекословно.

Потому что она все может.

И исцелить. И, если не послушаешься, наслать еще худшую хворь.

Какой великолепный психотерапевтический эффект! Умела бы им пользоваться наша Марья Петровна, она бы при современных знаниях и возможностях за пояс заткнула если не самого бога врачевания Эскулапа, то уж во всяком случае его заместителя на земле Гиппократа!

Усилению этого эффекта способствовали якобы входящие в сказочное лекарство необычные, сильно воздействующие на воображение ингредиенты. Заманчиво было бы предположить, что подобные сказки создавались самими знахарями, но, по-видимому, это не так, точнее — не совсем так.

Порожденная упомянутой неразрывной триадой: верой — надеждой — страхом, — разыгравшаяся фантазия людей придумывала самые невообразимые вещества, которые, по их мнению, должны входить в состав могущественных снадобий. Разве может чудодейственное зелье состоять из каких-нибудь простых, обыденных компонентов? Вот и появлялись то большой палец правой ноги висельника (причем обязательно именно большой, именно с Правой ноги и именно висельника!), то кровь невинно убиенного младенца, то еще что-нибудь столь же таинственное и страшное. А ведьмы и знахари, если не сами распускали такие слухи (это было для них опасно: не дай бог в деревне или городке, где все всех знают, пропадет какой-нибудь младенец — головы им, не повинным в пропаже, не сносить!), то уж наверняка всяческими прозрачными намеками поддерживали. Ибо это было им на руку. И потому, что создавался психотерапевтический эффект веры — надежды — страха у больного, и потому, что каждому приятно, когда его считают могущественным и опасным, и потому, что всегда можно было, например, на резонный вопрос: «Что же ты не омолодишься?» не менее резонно ответить: «Где ж нынче достать палец висельника?», или, подчеркнув собственное благородство, сказать: «Не-е-ет, милая моя! Может, кто и пойдет на такое страшное дело, как убийство неповинного младенца, да я-то совсем не такова. Уж лучше доживу свой век в немощной старости, чем принесу кому-то горе». И наконец, неизбежные неудачи в лечении легко было объяснить отсутствием необходимого ингредиента — какого-нибудь яда василиска или пупка варана.

Впрочем, я вовсе не хочу утверждать, что снадобье ведьм, знахарей, врачей древности содержали одни только невинные травки, корешки и прочие естественные произрастания и минералы. Все в них клали — и пальцы, и волосы, и внутренности висельников и утопленников, и сок раздавленных мокриц, и яд жаб, и сердце или печень черного кота, множество прочих вещей, которые и упоминать-то противно. А вдруг таким образом можно открыть состав столь желанной всем панацеи?

Даже Андромах к универсальному противоядию Митридата для усиления его действия добавлял лепешечки из гадюки, полагая, что если гадюка не отравляется собственным ядом, то только потому, что тело ее содержит сильнейшее противоядие. («Гадюку ловят в конце весны и в начале лета, если весна холодная, то ловлю откладывают до наступления летнего зноя... Не всякая гадюка годится для приготовления лепешечек, а только рыжая, а из рыжих выбирают самку... Следует остерегаться гадюки рогатой, пятнистой и пестрой с белым оттенком. Не следует ловить их на солончаковой земле, на берегах рек, прудов и морей и там, где растут деревья, особенно дубы, ибо в таких местах гадюка бывает дурная, вызывающая жажду. Наоборот, их нужно ловить в местах, далеких от сырости. Не следует ловить гадюку со слабым движением, а надлежит выбирать ту, которая двигается быстро с поднятой головой.

Как только поймаешь гадюку, по возможности не следует мешкать, а нужно отсечь голову, отступя на четыре пальца, столько же — со стороны хвоста, если при этом будет течь много крови — гадюка в таком состоянии будет много двигаться и медленно околеет, — значит, она хороша, если же крови будет мало, движений тоже немного и она околеет быстро, то она плоха...

Когда гадюка околеет, вынимают внутренности, особенно желчный пузырь, хорошо промывают нутро соленой водой, затем варят в соленой воде, если добавить укропа, будет неплохо, мясо хорошо разваривают, чтобы оно легко отделялось от костей. Очистив от костей, мясо бросают в ступку и мелко растирают, рекомендуется тому, кто это делает, втянуть в нос бальзамового масла и смазать им пальцы. Затем из этого приготовляют лепешечки, сушат их в тени и сберегают в хранилище. На них ни в коем случае не должно попадать солнце ни до сушки, ни после нее, ибо солнце отнимает присущую мясу гадюки силу, противостоящую ядам от укуса и от ядов, попавших в желудок».)

Средневековые алхимики, знахари, врачи, следуя по этому пути, вполне могли прийти к выводу, что в состав средства для омоложения старцев обязательно должна входить кровь младенца. Во всяком случае материалы суда над орденом Тамплиеров свидетельствуют, что в средние века отнюдь не гнушались употреблять ее для различных, в том числе и лечебных целей.

Так что сказка, как видим, и тут не отступает от реальности.

Но вернемся к нашей ведьме. Что еще вытворяла она над своим таинственным котлом? Да, магические заклинания... Ну, ладно — при пациенте это бормотанье как-то оправданно: для создания того же психотерапевтического эффекта. А когда нет никого при варке — тогда-то зачем? Что ведьме перед самой собою притворяться? Или, может быть, и в самом деле зелье не получится исцеляющим, коли не сотворишь заклинания: трижды одно, девять раз другое, двенадцать — третье, и так — шестикратно? Да еще для каждого зелья — свои заклинания и свое количество повторений.

А ведь и в самом деле не получится.

И никакой мистики тут нет.

Когда я варю варенье, обязательно засекаю время — сколько ему кипеть. Недоваришь — оно прокиснет. Переваришь — будет невкусным: потеряет цвет, аромат и другие ценные свойства. Причем для разных ягод необходимо различное время. В доме у меня множество часов: стенные, будильник, электронные со светящимся табло, наручные. Ну, а какие часы могли быть у ведьмы в богом забытой деревушке в самой глуши средневековья, а то и еще раньше?

И правда, первые письменные свидетельства о приготовлении лекарств, первые, так сказать, рецепты относятся ко времени шумеров, живших восемь Тысяч лет назад. Но ведь и задолго до создания письменности, задолго до шумеров люди несомненно лечились всевозможными средствами, в основном целебными травами, отварами и настоями из них. А главное в приготовлении снадобья — не только состав и вес его компонентов, но также время варки и поочередной закладки трав, кореньев, плодов. Это сегодня мы знаем, что большинство витаминов, содержащихся в растениях, при длительном кипячении разрушается. Знахари об этом не ведали, зато им было известно, что снадобье в том или ином случае теряет свою целительную силу.

И вот, может, десять, двадцать, а то и все тридцать тысяч лет назад первобытная знахарка подметила, что, когда она, коротая время при варке зелья, напевает песенку, снадобье получается более целебным, чем когда она молчит или поет что-то другое. Не догадываясь, что слова или мелодия помогают ей с достаточной точностью отмерять необходимые промежутки времени, прежде чем бросить в котел новую травку, помешать снадобье или вовсе снять его с огня, знахарка решила, что слова первой песенки — волшебные. Возможно, именно отсюда и пошла вера в магическую силу заклинаний, взятая потом на вооружение шаманами, жрецами, магами и прочими профессиональными мистиками. Предположение это основано на том неоспоримом факте, что знахарство древнее жречества, ибо надобность в лечении ран, полученных на охоте в схватке с мамонтом, саблезубым тигром или пещерным медведем, а также болезней, угнетающих человека, возникла несравненно раньше надобности в отправлении религиозных культов.

А может быть, может быть — кто знает, — наша первобытная знахарка не так уж была не права, приписывая улучшение целебных свойств снадобья именно словам, именно мелодии определенной песенки-заклинания?

Показали же недавние опыты, что соответствующие мелодии, проигрываемые в теплицах и на опытных полях, значительно увеличивают рост растений, ускоряют их созревание и накопление питательных и биологически активных веществ. В то же время другая музыка — в основном «тяжелый рок» — растения угнетает. Следог вательно, и звуки принимают активное участие в обменных процессах организма растений, ускоряя или замедляя их.

Почему же не допустить, что и звуки заклинаний, всегда имеющих — вне зависимости от того, произносятся они или поются — определенную мелодию, ритмичность и тональность, оказывают соответствующее воздействие на химические процессы, происходящие во время приготовления зелья?

А быть может, целебность средства зависела и от других, неизвестных нам пока факторов...

Но как бы то ни было, то, что представлялось фантастическим и таинственным, на поверку оказалось практически необходимым и рационально объяснимым. (В конечном счете любое мистическое объяснение рационально, поскольку придумано разумом человека, и почти всякое естественнонаучное объяснение не соответствует полноте истины, в чем все более и более убеждаются современные ученые, проникая в тайны мироздания). И ведьма наша превратилась если не в красавицу, то уж во всяком случае в вполне заурядного фармацевта, скрупулезно соблюдающего технологический режим изготовления лекарств. И даже пусть действовала она неосознанно, но многим ли отличается от нее, скажем, аппаратчик, а то и технолог современной фармацевтической фабрики, знающий, что когда куда добавлять, но не отдающий себе отчета, зачем это надобно? Как полагается по технологической карте — так они делает. И она, и он — оба верят, что кто-то давным-давно, а может, позавчера составил, испытал и одобрил лекарство.

Возможно, читателю покажется натянутым сопоставление современных фармацевтов и средневековых ведьм, и он не согласится и с моим, так сказать, толкованием знахаркиных заклинаний. Но что же делать, коли я не верю, будто наши предки были глупее нас и поступали бессмысленно. Чем больше вникаешь в историю развития биологии и медицины, чем больше получаешь информации не из вторых-третьих, а из первых рук — из первоисточников, сочинений древних авторов, тем более поражаешься их глубокой осведомленности, причем в областях не только доступных эмпирическим наблюдениям, но и, казалось бы, совершенно «закрытых» от исследователя, не вооруженного соответствующей аппаратурой.

Примерно 1000 лет назад Авиценна писал в своем «Каноне врачебной науки»: «Сладкое вино втягивается в печень не постепенно, а сразу, ибо такое вино любезно печени, поскольку оно сладкое». В середине прошлого века подобное представление вызывало высокомерные насмешки: глупо, мол, воображать печень эдакой лакомкой. А нынче мы восхищаемся гениальным прозрением средневекового ученого. То, о чем он догадывался десять веков назад, подтверждено современной наукой. Печени действительно «любезно» сладкое, поскольку именно она преобразует углеводы и другие органические вещества в гликоген — легкомобилизуемую резервную форму глюкозы, — накапливая его для того, чтобы, превратив при необходимости (в условиях напряженной мышечной работы, при голодании) в глюкозу, поддержать в организме оптимальный биохимический режим.

Так что уж давайте относиться к уму и деятельности наших предшественников без невежественного высокомерия (ибо высокомерие всегда невежественно!), без предвзятости и неуважения, а постараемся понять — что же руководило их мыслями и действиями, даже теми, которые, на наш сегодняшний взгляд, представляются нелепыми и смешными. Может, при ближайшем рассмотрении они покажутся нам достаточно разумными, а кое в чем даже превосходящими наши сегодняшние знания.

Да, но можно ли поставить в один ряд средневекового ученого и безграмотную старушенцию-знахарку?!

А почему бы и нет?

Если взглянуть исторически, то между ними мы найдем не меньшую (скорее, большую) связь, чем между сегодняшним блестящим профессором-клиницистом и участковым врачом, даром, что нынче информация куда лучше поставлена, чем в древние века. Вспомните-ка историю медицины.

Первым упоминаемым устно и письменно врачом — во всяком случае в истории западной медицины, к которой относится и наша, отечественная, — был Асклепий. Древние греки титуловали его богом врачевания, однако лицо это, несомненно, реальное, ибо Гесиод в VIII веке до нашей эры называет его еще только «героем». Потом легенда превратилась в миф, Асклепий стал богом и приобрел дочерей-богинь: Гигиею (Здоровье) и Панацею (Всеисцеляющую). Да и сам обзавелся отцом — Аполлоном, покровителем искусств, поскольку медицина у древних греков считалась искусством (понятия науки в те времена еще не существовало).

Был Асклепий, по-видимому, врачом выдающимся. Иначе не удержаться ему в истории, не стать героем и богом. Но какими бы выдающимися способностями ни обладал человек, за одну, сравнительно короткую, жизнь не приобрести опыта, память о котором осталась бы в веках. Значит, учился Асклепий врачеванию у безымянных своих соотечественников-целителей. А тем, в свою очередь, опыт исцеления, вероятно, достался от египтян. В папирусах, относящихся к четвертому тысячелетию до нашей эры, сохранились записи древнеегипетской фармакопеи с описанием лекарственных растений, а «папирус Эберса» (примерно 1570 год до нашей эры) содержит уже фармакологию с рецептами средств от самых различных заболеваний. В ней перечислены сотни растений, обладающих целебными свойствами.

У египтян, в свою очередь, тоже были предшественники — вавилоняне и шумеры. Свидетельство тому — найденные археологами глиняные таблички с описаниями различных лекарств. Записывались, по всей видимости, только те рецепты, что были самым тщательным и строгим образом проверены и перепроверены на протяжении столетий.

Таким образом, ко времени Асклепия накопился огромный эмпирический материал, созданный трудом 700—1000 поколений народных целителей (для сравнения: от Гиппократа, великого врача древности, до наших дней прошло не более 100 поколений).

И конечно же, обладая таким опытом в сочетании с врожденным талантом, можно стать, ну, если не богом, то уж во всяком случае — его первым заместителем по медицинской части на Земле.

Я недаром выделила слова «врожденный талант» — все знаменитые врачи от седой древности и до наших дней, помимо знаний и опыта, полученных от предшественников, несомненно отличались еще особым целительным даром. Ибо врачу, чтобы оставить свое имя в веках, необходимо — в отличие, например, от философов, композиторов, живописцев, писателей, чьи произведения, не понятые при жизни авторов, могут после их смерти дождаться признания потомков, — заслужить титул великого именно от современников, выделиться из десятков или сотен коллег в древности и из десятков тысяч в наши дни чудесными исцеляющими способностями. Не думаю, чтобы письменные труды Гиппократа и его имя дошли до наших дней, если бы в свое время он не был выдающимся целителем, поражающим воображение современников, в том числе и коллег.

Чтобы подтвердить эту мысль, сошлюсь на авторитет великого русского физиолога И. П. Павлова, сказавшего в речи, посвященной памяти G. П. Боткина: «Сколько раз приходилось слышать от его учеников-клиницистов печальные признания, что те же рецепты и, по-видимому, при подобных же случаях оказывались недействительными у них, делая чудеса в руках учителя». к Гиппократ происходил из семьи, в которой издревле от отца к сыну передавалось искусство врачевания, в молодости много путешествовал, знакомясь с опытом целителей разных народов, в том числе скифов, у которых заимствовал немало средств и методов лечения. Титул «отца научной медицины» он получил за то, что в своих трудах впервые в европейской медицине не только обобщил опыт предшественников, перечислив солидный ряд лекарственных средств — среди них свыше 200 целебных растений — и болезней, при которых следует их применять, но и сделал попытку с научных позиций обосновать воздействие этих средств на организм больного.

Как видим, жесткого разделения между так называемой народной и научной медициной тогда еще не существовало.

На основе философских воззрений того времени (они были сформулированы старшим современником Гиппократа Эмпедоклом), заключавшихся в том, что и окружающая человека природа, и сам человек состоят из одних и тех же четырех первичных элементов — воды, огня, воздуха и земли, — Гиппократ утверждал, что болезни проистекают от недостатка или избытка в организме человека того или иного элемента. Он считал также, что целебные вещества содержатся в самой природе в оптимальном виде и лекарственные растения необходимо давать пациентам в естественном виде, на худой конец в виде соков. Громадное значение в лечении болезней Гиппократ придавал диете, полагая, что таким образом в организме наступает необходимое равновесие всех составляющих его четырех элементов (сегодня в науке это состояние именуется гомеостазом). Предвидения Гиппократа, подтвержденные впоследствии наукой, поразительны, недаром И. П. Павлов назвал его, «гениальнейшим наблюдателем человеческих существ».

«Отцом фармакогнозии» — науки о сырьевых источниках лекарственных средств, в основе которых лежат природные фармакологические вещества, — именуют грека Диоскорида, военного врача в армии римского императора Нерона. Составленная им книга «Лекарственные вещества» как бы подводила итог всему накопленному за многие тысячелетия до нашей эры опыту египтян (а значит, и ассирийцев, вавилонян, шумеров и тех неведомых нам целителей, что существовали задолго до создания шумерского государства), греков и римлян, а также галлов, германцев, кельтов, скифов, других народов, с которыми к I веку нашей эры у римлян установились достаточно тесные отношения. Труд Диоскорида впервые (во всяком случае в европейской медицине) содержал не только описание свыше 600 лекарственных растений и способов их применения, но и рисунки, пользуясь которыми можно было довольно легко различать травы при сборе в полях и лесах. Недаром свыше полутора последующих тысячелетий эта книга являлась главным (если не единственным) руководством для всех европейских (впрочем, не только европейских) врачей.

Новую эру в научной медицине и фармакологии открыл крупнейший римский врач и натуралист Гален. Это он создал учение об активных полезных веществах, содержащихся в лекарственных растениях, и с помощью настоев на воде, настоек на вине, отваров пытался извлечь их. Мы и поныне, восемнадцать веков спустя, пользуемся Галеновыми препаратами, приготовленными на современных фармацевтических фабриках.

В сущности, Гален вовсе и не отходил от народной (с полным правом ее можно точнее назвать естественной) медицины. Он только внес необходимые коррективы в практику Гиппократовых последователей, слишком узко и прямолинейно толковавших правильную в общем-то идею о единстве природы и человека, понимавших ее в том смысле, что природные вещества оказывают целебный эффект, только если принимать их в первозданном виде. А между тем многие лекарственные растения в свежей виде ядовиты. И, по-видимому, за семьсот с лишним лет, разделявших Гиппократа и Галена, накопилось немало случаев отравлений, — это дало основание отнестись к постулату Гиппократа с недоверием и возродить из арсенала древней естественной медицины (а возможно — перенять у продолжавших практиковать по старинке знахарей) способы приготовления лекарств в том виде, который мы и называем нынче Галеновым.

Во времена Галена, в начале нашей эры, произошло четкое отделение медицины научной (которую можно было бы назвать также теоретической — поскольку она базируется на тех или иных теоретических предпосылках) от эмпирической, в основе которой лежат практический опыт и интуиция целителя. Тем не менее научная медицина не выходила из рамок медицины естественной, и представители обоих направлений взаимно обогащали друг друга, почерпывая, перенимая методы, способы и средства успешного лечения.

И различались эти две ветви единого дерева естественной медицины зачастую только тем, что знахарка, например, выслушав жалобы больного, определяла: «А! Это у тебя, милок, лихоманка», — и готовила испытанное тысячелетиями снадобье. Врач же с важным ученым видом говорил пациенту: «У вас, батенька, лихорадка», — и объяснял, отчего она происходит, какие средства, почему и как способствуют изгнанию ее из организма, выписывал рецепт на лекарство, которое составлял — часто из тех же традиционных трав и веществ — ученик или помощник врача, а позже — аптекарь...

Наряду с европейской развивалась и накапливала опыт юго-восточная медицина. Первое употребление «корня жизни» — женьшеня — в Китае относят к четвертому тысячелетию до нашей эры. А, так сказать, официальный отсчет китайской медицины принято вести с 3216 года до нашей эры, когда император Шень-Нун закончил